Таганрог глазами гимназиста

Таганрог глазами гимназиста

Из дневников Виктора Житомирского (1909-1911 годы)

Завершая сагу, повествующую о судьбе ученых – членов большой семьи Житомирских, мы анонсировали еще один материал, адресованный любителям старины. Сегодня мы публикуем выдержки из дневниковых записей Виктора Константиновича Житомирского (30.01.1894 – 22.11.1954), сделанных им в годы учебы в таганрогской гимназии.   

Виктор был предпоследним из пяти детей Константина Григорьевича Житомирского и, как и все они, родился в Таганроге. Врач-эпидемиолог. С 1909 года вёл дневник, выписки из которого использовал в своей неопубликованной рукописи «Родители – попытка жизнеописания» его сын Сергей Викторович Житомирский (1929- 2004) – инженер-конструктор, научный журналист, писатель. Дневник гимназиста рассказывает о жизни семьи в период между двумя российскими революциями. Среди близких друзей Виктора знакомые таганрожцам (и не только им) имена и фамилии: Валентин Парнах, его сестра-близнец Лиза (будущая Тараховская), Саша Шамкович, Женя Сабсович.

Виктор Житомирский в 1903 году.

Какой ценой Онуфрий поступил в университет

Сергей Житомирский: «Дневник был начат в дни тяжёлых семейных переживаний, о которых сообщается в записи от 10.08.1909. Старший брат отца Онуфрий (Оноша), окончивший гимназию, послал документы в Московский университет. В дальнейшем жизнь доказала его незаурядные математические способности. Но на дороге к образованию стояла знаменитая «процентная норма».

Отец пишет: «Вчера утром Оноша получил из Москвы извещение, что он не принят «за заполнением % нормы, установленной для лиц иудейского вероисповедания»! В Московском университете в этом году подано на 2000 мест 2500 прошений; из иноокружных, если так можно выразиться, не примут ни одного на медицинский, естественный и филологический факультеты; еврейских прошений было 140 с лишним, принято 63 (то есть 3%). Оноша телеграфировал, чтобы бумаги переслали в Петербург. Там его скорее всего возьмут, так как еврейский процент там пока 20 на 27 мест. Странно, что в Петербурге такой небольшой наплыв…»

Однако вскоре дело прояснилось. В следующей записи сообщается: «Вчера вечером я узнал, что в «Речи» (очевидно, ростовской «Донской речи») была опечатка. Еврейских прошений подано в Петербург не 20, а 200. Газета «маленьки ошибка давал», на один нуль. Мне это сказал Валя Парнах, а потом показал в самой газете сообщение об этой ошибке Леня Френкель. Теперь Оноша послал прошение в Харьков, куда уже из Петербурга перешлют бумаги.

Я пошёл домой и сообщил об этом нашим. Они сильно опечалились этим. Утром 11-го я пошёл в гимназию, проваландался там довольно долго и ушёл домой… Дома все были отчаянно мрачны. Оноши не было дома. Потом он пришёл с Гришей (брату Григорию было уже 23 года, и он жил отдельно), и они о чём-то шептались с мамой. Я слышал из разговора только одно:

Гриша: Он сказал, что нужно свежее бельё.

Мама: Он ещё вчера вечером переменил бельё.

Потом Гриша подошёл к маме и сказал ей громким шёпотом: «И для тебя с отцом, и для нас, детей, было бы лучше, если бы ты 25 лет назад не помешала отцу. Мы были бы теперь детьми профессора».

По этим двум обрывкам разговора я сразу догадался, что Оноша будет креститься. Когда Гриша с Оношей уехали, мама ушла в спальню, а папа пошёл наверх в кабинет. Оба, кажется, плакали…

Когда Оноша вернулся, и мы пошли покупать ему корзинку для вещей, я спросил какой род христианства он принял. Оказалось, православие.

Оноша передал мне в этот день немок (учениц). По дороге туда и оттуда рассказывал мне, как его крестили. Когда он влез в купель, поп начал что-то читать. Почитал что-то, потом говорит вполголоса:

–  Говорите: отрекаюсь.

Почитает, почитает опять немного. Потом:

–  Говорите: отрекаюсь.

Потом помазал ему маслом по разным местам физиономии и начал читать молитву:

–  Во имя Отца и Сына и Святого Духа. И после каждого члена Пресвятой Троицы, после Отца, после Сына, и после Святого Духа, заставил Оношу окунуться с головой.

Я спросил Оношу от чего он отрекался. Он сказал, что расслышал только одно место, в котором он отрекался от «демона немого и гугнивого».

Мама боялась, что его заставят отречься от отца и матери, но Гриша говорит, что это суеверие евреев, что отрекаться заставляют от нечистого духа и от демонов. (Сам Григорий в 20-х годах эмигрировал в Польшу и принял католичество, что во время немецкой оккупации спасло его сына Евгениуша – известного в Польше поэта и драматурга).

Вчера (12-го) Оноша уехал в Петербург, где он заявил, что православный, и его приняли в университет».

Успенский собор.

***

«26 августа 1909 г. За неделю, которую я ничего не писал, случилось следующее: от Оноши пришла телеграмма, потом открытка, потом письмо… Когда получилась телеграмма от Оноши, если не ошибаюсь, в час ночи со среды на четверг прошлой недели, папа плакал. Я как раз уснул. Плач разбудил меня. Я страшно испугался, потому что думал, что случилось что-нибудь дурное. Я не знаю, я думаю, что у отца за последнее время испортились нервы: он часто плачет… Раньше, я помню, он плакал только два раза:

1) когда был Кишиневский погром 

2) когда Гриша вернулся из Киева, где он сидел в кутузке, почему от него не было известий.

Я помню, что, когда отец и мать плакали, читая газету с описанием Кишиневского погрома (не помню, в каком году, кажется, в 1901 или 1902), я не чувствовал никакой жалости, узнав, что убили 83 (кажется) еврея. Я как раз в то время увлекался романами Густава Эшара, Майн Рида и Ко, в которых убить сотню-другую индейцев для порядочного человека не составляло никакого греха и труда. Евреев же, как и всех людей, кроме героев романов, я не считал выше и лучше индейцев и поэтому сотня убитых евреев не возбудила во мне никакой жалости…»

Сергей Житомирский, 2000-е годы.

Сергей: отец стеснялся поступка брата. Виктор Житомирский продолжает: «Я всем говорил, что он поехал хлопотать лично, что в Петербурге у него есть протекция: профессор Айналов, генерал Острогорский и что его вероятно примут. Не знаю, придётся ли мне также отрекаться от «гугнивого и немого демона» через два года. Надеюсь, что нет. На вокзале мама и даже папа плакали. Мне же было довольно весело…»

Учёба в гимназии

«17 августа 1909 года. Начало уроков. Пришёл директор – он в этом году будет нашим классным наставником – и прочёл нам новые правила, которые будут применяться в предстоящем году. Я в это время рисовал на обложке тетради череп и, сам того не замечая, улыбнулся. Вдруг слышу: голос оборвал чтение и говорит:

– На первый раз, Житомирский, за то, что вы усмехаетесь, я вас наказываю легко: вы заплатите за правоучение за первое полугодие. В другой же раз я позову отца того, кто посмеет смеяться в классе, и попрошу его забрать своего сына. Встать!

Последнее слово он крикнул, так как заметил, что всё время, пока он это говорил, я сидел.

Я встал.

– Садитесь! Я сел.

Положительно, нервы директора испортились. В прошлом году он себе подобных штук не позволял. Должно быть, у него что-нибудь или дома, или в гимназии неладно.

Из этого, конечно, ничего не выйдет. Отец имеет право не платить за нас ничего, так как он преподавал в этой гимназии еврейское вероучение более 11 лет».

***

«3 сентября 1909 г. Позавчера был акт. Я получил первую награду. Дали мне «Божественную комедию» Данте Алигьери. Почётный попечитель Михаил Яковлевич Серебряков, подавая мне книжку, сказал:

– Поздравляю Вас!

Я поклонился довольно неизящно и пошёл от стола. Вчера на латинском уроке я сидел и думал: «Интересно, сошёл бы я с ума, если бы я жил совершенно один, как смотритель маяка Вурли (главное действующее лицо одного из рассказов Киплинга). Какие должны быть тягучие мысли… Тягучие мысли падают, как капли, капля за каплей со сталактита… Капля собирается, увеличивается, тянется… тягучее кааа.., падает: пля. Господи, какой вздор в голову лезет!

Очень трудно иногда бывает отогнать подобные мысли. Например, на уроке законоведения я сидел и думал: «Культурная привычка цивилизованного человека – читать. Потом запутался в определении разницы между понятиями «культурный» и «цивилизованный» и начал думать, почему у Ковалевского (учителя законоведения) такой сонный и нагоняющий тоску голос – низкий, низкий, и почему у него блестит серо-синим стеклянным блеском правый глаз. На уроках так скучно, что или сижу и рисую различные рожи, или думаю различную чепуху вроде вышеприведённой».

***

Городской театр.

«23 октября 1909 г. На днях я получил двойку по русскому устному. Как это ни странно, это так. Я ничего не знал о романтизме, который мы теперь проходим. По этому поводу я читал сегодня Белинского о Жуковском и романтизме (из статьи о Пушкине). Из этого чтения я почти ничего не вынес, согласно предсказанию Саши Шамковича, у которого я взял Белинского.

Я был за этот месяц три раза в театре. Видел «Родину» Зудермана, «Трилби» (переделка из романа Ж. Дю Марье) и «Вишневый сад» Чехова. В эту субботу хотел я пойти на «Дядю Ваню» Чехова, но не пойду в виде наказания за пару по русскому языку. Мне неловко на той неделе просить денег на театр, так как папа и мама почти в один голос заявили, что я получил двойку, потому что «шлялся по театрам». Но что делать, я люблю ходить в театр.

P.S. (8 ноября 1909) А на «Дядю Ваню» я пошёл. Инспектор мне поставил в четверти пять».

***

«Воскресенье, 8 ноября 1909 года. В четверг мы писали сочинение. Тема: «Поэзия есть Бог в святых мечтах земли». Написал 3 с половиной страницы глупостей. Так-то!»

***

«5 марта 1910 г. Вернулся домой, сделал уроки, и ничего больше делать не хотелось. А тут, к тем экзаменам, которые были в прошлом году у 7-го класса, прибавили, как нарочно для нас, экзамен по физике. Чёрт знает что! Впрочем, чёрт с ней, физикой! Что это я, чёрт меня побери, расчертыхался, а?»

***

«Суббота, 6 марта 1910 г. Сегодня было первое чтение в гимназии. (Рассказывается о попытке инспектора организовать кружки по изучению литературы с чтением рефератов). Кружки не прижились, но инспектору удалось подготовить докладчика с рефератом по Тургеневу и оппонента. О реферате я сказать ничего существенного не могу, так как он мало меня заинтересовал. Романтик ли Вертев или просто горький пьяница и ничтожество, пусть разбираются те, кто читали вчера повесть, я же её читал не то пять, не то шесть лет тому назад, когда «не особенно хорошо» разбирался в различных характерах героев повести, а теперь я её совершенно ganz und gar, как выражаются наши соседи – немцы, забыл».

***

«20 августа 1910 года. Грахольский вчера назначен инспектором. Прежнему инспектору Г.Ф. Линдкевичу ученики собираются поднести адрес. Я высказался об этом в разговоре с Сашей Шамковичем приблизительно так: «На мой взгляд, этого адреса не должно быть, так как это подхалимство. Если же адрес будет, я подпишусь, так как инспектор, не видя моей подписи, подумает: «осёл, лягнувший умирающего льва». Я не хочу становиться по отношению к нему ни во враждебное, ни в подхалимское положение. Я хочу быть нейтральным и вежливым…»

***

«Среда, 25 августа 1910 года. Ненавистен мне был один только Грахольский… В апреле я начал готовиться, а больше готовить к экзаменам разных идиотов. Об экзаменах напишу только, что я выдержал все экзамены отлично, за исключением русского: я получил 3 по сочинению, единственную за всю мою долголетнюю практику».

***

«8.01.11. В этом году я абитуриент. Это слово, кстати, довольно глупое и безграмотное, наполняло этой осенью мой мозг и сердце ликованием. Теперь я к нему привык, и мне на него наплевать. Я кончаю гимназию что-то через 120 дней, или даже того меньше».

Порт и хлебные амбары.

Репетиторство

«Воскресенье, 9 августа 1909 года. Рава Гоутлобер спросил у меня, не будет ли у меня времени с ним заниматься. Я сказал, что вероятно не будет. Я не хочу с ним заниматься, потому что он дубина».

***

«23 октября 1909 года. 1 октября я бросил заниматься с Юлей, а теперь начну заниматься снова. (Рассказывается, как мать нашла ей другого репетитора, но потом решила, что Виктор лучше). Оноша в Питере взял урок у Беллы Жмудь: занимается с ней самой, готовит на аттестат зрелости. Получает от неё 30 рублей, которые ему остаются сполна, так как Городецкий даёт ему стол и квартиру и, если не ошибаюсь, немного денег».

***

«Четверг, 19 ноября 1909 г. Дней десять назад я начал заниматься с Юлей по латыни и по языкам. 10 рублей. По остальным предметам она занимается с Бродским».

***

«12 дней тому назад бросил заниматься с Петькой Зубизой. Я с ним занимался латынью по полчаса в день, или, вернее, в сутки: наши занятия происходили часто по вечерам. Получал 8 рублей.

Сегодня начал заниматься со Степой (Степан Борисычем) Дунаянцем по  физике – 4 урока в неделю. 10 рублей… Теперь я занят довольно много».

***

«Пятница, 5 марта 1910 г. Я очень давно перестал писать в этом дневнике. Это произошло и происходит потому, что мне совершенно некогда: я занят, как… не могу даже подобрать сравнения, так я занят. До 8-ми и даже позже почти каждый день уроки, а тут на этой неделе ещё письма для биржи».

***

«Среда, 25 августа 1910 года. После экзаменов я ничего не делал дней 19, а затем начал свои занятия с Серёжей Красельщиком. В году я занимался с Герой Красельщиком, за что получал 30 рублей ежемесячно. Перед началом экзаменов Давид Григорьевич (отец Серёжи и Геры) предложил мне заниматься с Серёжей всё лето. Ввиду того, что я был занят, как двужильный осёл, я предложил ему, чтобы Оноша занимался с Серёжей, пока не кончатся экзамены. Так как после этого они собирались уезжать на рудник, то я должен был ехать туда. Жалование 40 р. Квартира, стол и всё прочее – за их счёт. По окончании экзаменов я занимался с Серёжей недели две до первого июля, а потом уехал на рудник».

О друзьях и о Таганроге

«8 августа 1909 года. Вечером ходил с Лизой П. (Парнах, будущая Тараховская), Женей С. (Сабсович) и Цилей К. (Красик) в сад «на аллеи», как у нас говорят, т.е. в неогороженную часть сада. Ничего особенного не произошло, только я заметил, что у меня, вероятно, неважные глаза. Мы сидели напротив круга; все различали, кто ходит по кругу, узнавали своих знакомых. Я же, хотя там было много моих знакомых, фамилии которых они называли, никого не мог узнать. Кроме того, все различали который час на часах в аптеке, глядя на них со скамейки, уже после 10 часов, когда в аптеке тушат часть огней, я же только до 10-ти, и то с большим трудом».

***

Вход в городской сад.

«Воскресенье, 9 августа 1909 года. Вчера мы были в кругу городского сада… Мы редко бываем в кругу, так как я и многие другие из нашей компании не любят его. Я, потому, что не выношу оркестровой музыки. Я говорю обыкновенно, что музыка оркестра производит на меня такое же действие, как на собаку. Она нагоняет на меня тоску, и мне хочется выть. Это не совсем верно: выть мне не хочется, но музыка вразброд меня раздражает.

Я ушёл из дому, так как было очень тоскливо, и пошел гулять с Женей Р. (Родченко) и Лизой П. (Парнах). По пути Лиза рассказывала о том, как она в детстве дралась со своим братом Валей. Валя к ней обыкновенно приставал: водил пальцем перед лицом, чем её раздражал, тогда она его била, вернее, ударяла один раз по рукам. Он начинал кричать: «Ты первая, ты первая!», воображая, что вправду прав.

Я сказал, что я в детстве, когда побью Валю, плакал. Вообще я раньше, действительно, легко раздражался и, когда проходило раздражение, плакал, не потому, что мне было жаль того, что я сделал в раздражении, а так – вообще».

***

«26 августа 1909 года. Сегодня был в библиотеке, где прочёл почти весь 2-й том Эдгара По в переводе Бальмонта за исключением некоторых статей и афоризмов. Эдгар По замечательный писатель. Я хотел бы достать его «Ворона» в оригинале. Это должно быть очень красивое стихотворение.

Кончил сегодня последнюю часть трилогии Мережковского «Христос и Антихрист» — «Петр и Алексей». В этой книге рассказаны такие вещи о Петре, которого я с детства привык уважать, что прямо им не верится. Правда, моё уважение и любовь к Петру Великому были уничтожены ещё в 1905 году, когда прочёл «Историю России» Шишкова (изд. Донская Речь), но в «П. и Ал.» про него рассказываются вещи ещё хуже, чем в «Истории» Шишкова.

Лиза Парнах сказала Оноше, что я ей обещал писать, а не пишу. Это неправда. Я ей сказал, что писем писать не умею, и потому не буду, по всей вероятности… Но было после этого неловко ей не написать письма. Я написал, но такое, что оно, наверное, убедило Лизу в моей неспособности к эпистолярному роду словесности, о которой я заявил в конце этого глупого письма, написанного почему-то «вывернутым» почерком (справа налево; обратные буквы; в зеркале получается правильно)».

***

«6 марта 1910 г. пошли в гимназию. Степа и Чеботарёв отчаянно вели себя на улице, а потом мы все, развеселясь, пошли гуськом, чем сильно удивляли мимо идущую публику. Одна не то кухарка, не то горничная сказала: «Тю». Вот истинно таганрогское выражение».

***

Первая городская библиотека.

«27 августа 1910 года. Я бывал влюблён и раньше, но не так. Я помню, как-то прошлым летом сидели мы, Лиза П., Циля Красик, Женя Р. и я, на, или вернее, под Морским бульваром, там есть такая скамеечка внизу. Разговаривали о любви. И вот они начали приставать ко мне, чтобы я сказал, был ли влюблён, и я рассказал, как это со мной было. Я рассказал следующее: Дело в том, что я её никогда не знал. Я видел её один всего раз. Это было в библиотеке Черницкой. Нас, меня, братьев, сестру, рано записывали туда – лет с семи, и мы ходили туда раза по два в неделю, как только прочитывали книги. Раз я был там вечером зимой. В зимние вечера в эту библиотеку набивалось столько народу, главным образом маленьких детей, что невозможно было протискаться к столу и приходилось ждать по получасу, а иногда и больше, пока, наконец, можно было переменить книгу. Вот в этой библиотеке, однажды зимой вечером, я её увидел. Она была такая маленькая, в красной шубке, каштановые волосы, карие глаза, красненькие губки. Теперь она, вероятно, усатая гречанка лет 16-ти. Я не знаю, впрочем, любил ли я её: но я её искал глазами целый год, когда выходил на улицу, и был уверен, что влюблён, а это ведь самое главное. Не помню, где я читал, что в любви большую роль играет внушение окружающих, не только словами, но и действиями, не только в смысле колотушек, а своей собственной влюблённости и т.д. У меня, наверное, было самовнушение. Я внушил себе, что я влюблён и был в этом уверен. А теперь я никогда в этом не уверен. Они смеялись над моей историей и спрашивали: «Это всё?»

***

«Воскресенье, 8 ноября 1909 года. Позавчера получил письмо от Лизы. Неприятно для меня: оно было без марки. Мне пришлось заплатить за него 14 копеек. Это бы ещё ничего, но мама за каким-то нечистым духом рассказала об этом мадаме (как говорят, кажется, только у нас на юге) Виленской, которая, чтоб её на том свете жарили на порохе, подшутила надо мной, сказав что-то вроде: « Дорого, Витя, обходится переписка с барышнями. Хе-хе-хе…» (я сконфуженно покраснел с дурацким видом). Да, не дёшево. Это письмо обошлось мне 21 копейку – 7 туда и 14 обратно…»

***

«8 января 1911 года. Через девять дней автору дневника стукнет 17, и даже с формальной точки зрения можно будет считать, что его отрочество закончилось. Что можно сказать об этом молодом человеке, прочтя его дневник? Он начитан, легко и хорошо пишет, имеет своё мнение, но не пытается его навязывать. Он общителен, но несколько застенчив, явно не лидер, и склонен идти на компромиссы. Он умеет работать, знает цену деньгам, стремится к финансовой самостоятельности, но только за счёт собственного труда. Любит литературу, увлекается поэзией».

Виктор ФАЙН.

Фото из архива семьи и сети Интернет

Фото заставки: Мужская гимназия г. Таганрога.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Skip to content